«Голова современника». Выставка из коллекции Дениса Химиляйне в залах «Третьего места» на Литейном проспекте
Основатели культурного пространства «Третье место» – Дмитрий Гачко и Ольга Звагольская. Куратор Александр – Дашевский. Андрей Воронов, Лада Титаренко – архитекторы выставки.
Уважаемые читатели, любители выставок и проблем искусства!
Призываю вас сходить на выставку в «Третьем месте» и хочу поделиться здесь с вами размышлениями после ее посещения.
Прежде всего отмечу, что выставка «Голова современника» сделана блестяще. Высоко профессиональна работа куратора, архитекторов и дизайнеров, осветителей, редакторов текстов. Нет сомнения, что ее успех определяется качеством и репрезентативностью собранных Денисом Химиляйне работ современных художников, представляющих определенный тип творчества. Среди художников такие известные имена как Сидур, Янкилевский, Чуйков, Шинкарев, Файбисович, Дашевский, Пушницкий, Казанцевы.Выставка продумана в целом и до деталей, у нее ясная структура, захватывающая драматургия контрастирующих друг с другом залов. Обращают на себя внимание содержательные разъяснительные тексты, убедительный этикетаж. Старомодный и церемонный романтизм интерьеров притушен и в то же время просвечивает как символическая изнанка, в ней прочитывается та полузаброшенная, но от того еще более стильная среда, которая не имеет прямого отношения к перфектно-современному стилю обычных культурных пространств наших дней. Архитектор ввел неожиданные для посетителей «Третьего места»признаки присутствия современного искусства в старомодном господском доме: грубый металл, оттенки бархатного черного и серого, яркие блики спотового освещения, лайт-боксы с текстами, роскошную, движущуюся зигзагами красную дорожку, с которой зрители комфортно наблюдают за произведениями искусства.
Очень пафосная выставка. Амбициозный кураторский проект выполнен на «отлично».Содержание выставки железобетонно серьезно, ни привычного в современной среде ерничества, ни смягчающего юмора не заметно между стендами. Кажется, шутить здесь неуместно. Подняты самые серьезные «экзистенциальные вопросы» – о современнике, о художнике, его внутреннем мире и самочувствии в «турбулентном» внешнем мире последних лет.
Во вступительном тексте сделан акцент на скромности коллекционера, который даже не поставил своего имени в название выставки. В тоже время подчеркивается, что собиратель хотел бы помочь художникам пережить тот дискомфортный период времени, который зияетмежду созданием произведения и конечным триумфом «в будущем интеллектуальном музее современного искусства». В том, что время его настанет, не может быть и тени сомнения.
Отбор произведений обусловлен тем, какколлекционер понимает свою задачу. Во вступительном тексте написано, что он хочет поднимать «сложные темы и боль». Зритель должен поверить, что она, эта Боль, действительно мучаетхудожников и их коллекционера, а также экспозиционеров. Поэтому она и должна перейти к зрителям. Этому несколько противоречит суровый,но роскошный характер сценографии.
Выставка начинается с архитектурногопроизведения-инсталляции. Это затягивающий в себя, гремучий металлический коридор, уводящийв неизвестность. Что же, поздравим с ним архитектора. В конце коридора, на повороте,зрителя ждут эффектные черные кулисы, сквозь которые открывается просвет в небольшое помещение. В нем выставлены две скульптурные головы: одна вполне демоническая, наследующая символизму и кубизму, другая вполне натуралистическая, изображает голову,концептуально задрапированную тканью. Колорит аванзала – черное, красное, оттенки бронзы ислепящие огни. Атмосфера почти оккультная. Названные произведения принадлежат Сидуру и, простите, не помню какому еще уважаемому художнику.
Следующий за этим вступлением первый зал тематизирует смерть, слепоту, безличное, страдание и, по замыслу куратора, прошлое.Главный экспонат посвящен рабочему классу (судя по предмету изображения). Текст разъясняет: перед нами символы руин индустриального общества, памятник исчезнувшему рабочему классу, в целом– пейзаж после битвы. Конечно, черепа не могуттакже не прочитываться сегодня как довольно прозрачные намеки. Но главное впечатление состоит в том, что в зале создается ощущение что в пространстве (истории) царят безличные демонические силы. Это впечатление будет сохраняться и в дальнейшем. Человек утратил власть над историей над собственной культурой и психикой, он игрушка в руках неведомых системных отношений.
Итак, первый зал – святилище мертвой головы, Totenkopf-а, в нем царит пустая голова. Странным диссонансом, горькой насмешкой читаются слова из русской молитвы, подписанные под большим произведением с рабочими: «Не отвержи мене от лица твоего…» (Пс70:9).
Второй зал – голова, индоктринируемая посредством обучения, образования, приобщения, в частности, к английскому, интеллектуальномуязыку. Вечный вопрос – чему учиться и учить, и как. Читая умные книжки, да еще и переведенные с иностранного, научаешься языку нейтральному, общечеловеческому, логическому. В последующем так в этом языке и сидишь, как в «доме бытия» (Хайдеггер), и уже из него, быть может, приходишь к родному, конструируешь родной язык по-новому.
В этом зале, похожем на больничную палату из «старого советского прошлого», находится большая инсталляция художников Казанцевых, Ольги и Олега. Мы видим два длинных черных слова, больше напоминающие койки. В торце каждогостоит монитор с видео говорящих голов (наверное,это – сами художники). Они читают и обсуждают переписку Ханны Арендт с Мартином Хайдеггером. О чем она, так просто, на слух не разберешь, - кто знает, тот знает. Кто не знает, идет мимо или пытается разобрать английские надписи.
Третий зал, точнее, уютный дощатый сарайчик. В нем находятся «иконы», головы писателей из культурного канона как предмет иронии, не столько над самими писателями, сколько над их школьно-хрестоматийными образами. Это узнаваемыемодные произведения художника Энгельке.Сарайчик выглядит очень по-русски, как и сами черно-желтые доски, вырубленные топором. Эта русская фактура представлена в зале, гдерасположена инсталляция Казанцевых «Just becausesomething can be imagined doesn’t mean it makessense to talk about it» (переводить название, само собой разумеется, не нужно, так как текст самотбирает свою аудиторию, и она уже все поняла). Сарайчик контрастирует с контекстом, но можетстать и предметом интеллектуальной рефлексии на языке инсталляции Казанцевы. Предметы инсталляции, столы с микрофонами и телефонами, книгами, молоточками и чайными ложечками, белые боксы с аккуратно сложенными вещичками вроде сорочек, снежно-белых кроссовок и пр. наводят на мысль о тонких, точных умственных операциях, в которые погружены собеседники. В противоположном углу на экранах кто-то копает землю, будучи в пиджаке и галстуке, – намек на Хайдеггера? Здесь же две сухо интеллектуальныхкартины большого формата с английскими надписями на фоне изысканного по цвету штрихкода. С легким оттенком поп-арта. Как видим, объекты выставки вступают друг с другом в диалог и образуют гипертекст.
Четвертый зал возвращает нас к произведениям Сидура, к формам модернизма 60-70-х годов. В нем главная тема – «После экспериментов». Действительно, они уже невозможны. Что ни сделаешь, все уже было, можно успокоиться и в свое удовольствие поставлять галеристам и коллекционерам продукцию определенного пошиба: снимать фотографии, более или менее оригинальные, даже откровенно совершенные, можно делать объекты и пр. Собственно говоря, и художники-нонконформисты поздне-советского времени уже были экспериментаторами только в плане попыток продвижения своих вещей на выставки (куда им был запрещен вход), создания новых форм публикации своего творчества, поскольку по идеям и форме их творчество быловторично по отношению к западному искусству.
В пятом зале представлено состояние ушедшейв свои увлечения головы одинокого художника.Именно его голова, не человека, тем более не рабочего, ученого, политика является предметом, на который направлено основное внимание выставки. Художник обнаруживает себяпокинутым, ненужным в эпицентре реальности, которая ему глубоко чужда. Прежде всего он не верит в собственную реальность, потерял представление о своей сущности, идентичности. Искать себя он идет в пустыню или сосредоточивается на своей изначальной склонности к какому-то деланию. Конечно, он живет в городе и вылезает разве что на вернисажи или чтобы превратить город в материал самореализации и манипуляции. Для этого он может даже вернуться к реализму в живописи, начать изображать людей, но не потому, что его интересуют люди, они все безлики, а потому, что он склонен моделировать работу системных механизмов. Вторая часть выставки посвященапространствам, в которых художник чувствует себялучше, в своей тарелке. Это внесистемные пространства и это интимные садики, разведенные в собственной мастерской (сама садик я садила, сама буду поливать).
«Неужели Вы все это сами увидели и поняли», может спросить читатель. Отвечаю, далеко не совсем, просто я сфотографировал на телефон тексты и, придя домой, их разобрал, надо сказать, не без труда. Мне понадобились и знания, и воображение, и догадка. Ниже я выписал перлы из этих текстов, которые, хотя и написаны эзоповым языком складываются в определенную программу и философию.
Черные лебеди…Турбулентные ситуации…Интернациональное искусство…Устойчивые социальные паттерны и сюжеты, осмысляемые художниками в переломные исторические моменты…Неочевидный интерьерно-декоративный потенциал…Фонды будущего интеллектуального музея…Расстройство адаптации…Дереализация, деперсонализация… Неясность адресата…Молитвенно-медитативный потенциал тавтологии… Фрагментация, мозаичная и обманчивая память…Подвергая сомнению способность «больших тем» спровоцировать художественный акт… Фокусировка объектива при неочевидном триггере… Фрагментированное сознание, мозаичная и обманывающая память… Оперативная обстановка…Саспенс… тягучая атмосфера ожидания… Отель «Культура»…Прошение о культурном убежище… Экологичный метод апсайкла музейного мерча…
Язык цветов, овощи и фрукты, бытовая рутина, а также разрезание репродукций под видом исследования, – вот что осталось тому, кто не верит в большие темы. Впрочем, все это лукавство. Разве одиночество, автокоммуникация, оптимизм, повольтеровскому Кандиду, смерть, пустота мира и головы – это не самые большие, поистине философские и жизненно-злободневные темы? Или под большими темами понимаются только темы традиционные, религиозные, морально-политические, заказные? И потом, если уход в интимное искусство и самотерапия, то зачем такие большие таблицы, зачем вся эта демонстративность? Сиди себе дома и рисуй. Но, кажется, мы догадываемся: это на самом деле политические символы и позиции, которыенацелены в публичное пространство и признают, например, солидарность только в скорби и плохом настроении. И все же слышится надежда на ропот, в разных смыслах (так и хочется продолжить: «шепот, робкое дыханье, трели соловья…»), на молодые ростки… Это оптимистические надежды на то время, когда интимизм можно будет подаватьбез угрызений совести и плохого настроения, еще более монументально, программно, как окончательную победу мирового бидермайера. А пока только несколько минут, проведенных вне думскроллинга… Или выход из манипулятивного пространства… Такой трудный, поскольку им является все, кроме помойки, стройки, заброшки, ну, и еще, может быть, пространства мастерской и строящейся в галерее выставки. Ах, если бы, пустыри оставались пустырями, современное искусство давно превратило их в такие же системные, диктующие – что в них делать, как и для чего (фотографировать, собирать что-нибудь, снимать видео, встречаться и читать стихи), подобные презираемым пространствам институций и супермаркетов, где тем более все предписано.
Что же остается? Спровоцировать зрительское «вау»… Высказать еще раз вотум недоверия современным социальным институтам (в том числе системе современного искусства, одной из наиболее устойчивых, живучих и самообновляющихся подсистем большой общественной системы, природа которой впрочем не обсуждается, остается священной!) и обнаружить всегда ситуативное и вынужденноесогласие художников играть по правилам этих систем. Все это в целом следует, пожалуй, расценить как автопсихотерапию искусства, хорошо знающего, что оно занимается очередным апсайклом имеющегося в распоряжении совриска идейного, формального и технологического мерча (как несколько иначе и по другому поводу написано в одном из текстов выставки (см. раздел Отель «Культура»).
В конце выставки экспонировано произведение неизвестного мне художника с надписью, несколько нарушающее возвышенную атмосферу предыдущих залов:
«Из запоя меня вывели, дипрессию сняли»(орфография художника).
И на том спасибо.
Что же это такое, голова современника, в итоге?
Прежде всего голова усталая, в том числе отпресловутой тавтологии и маниакальной сосредоточенности на самой себе, своей судьбе,голова тревожная, несчастная голова… Пожалеем ее по-человечески. В то же время она работает как часы и не в убыток себе, умеет извлекать пользу из своего красивого несчастья. Нарциссическипрагматическая голова или, наоборот, прагматически нарциссическая и даже прагматически самокритическая голова,эгоцентрическая, несмотря на все разговоры об обществе и его проблемах.
Не попробовать ли меньше думать о своей головной боли, так, глядишь, и пройдет? Но мне не кажется, что голова тут и вправду «раскалывается», что в самом деле «страшно, аж, жуть». Это так говорится, для красоты, а вытравить из искусстваизящное притворство вряд ли возможно…
Показанное на выставке искусство известно публике давно. Часть ее освоила ряд книг и статей, послушала лекции, освоилась и поняла, какие тут правила игры, как со всем этим обращаться. По залам она ходит мягкими шагами с видом понимающих. Другая часть соскучилась, ничего не может с собой поделать, – не ходит, потому что все это уже известно и навязло в зубах: все те же идеи, те же страдания, те же приемы, разве что фамилии художников меняются. Нет, никто не ждет «новаторства»! При сохранении основных принципов оно и невозможно, как в иконописи.Современное искусство тоже стало разделом ремесел, вот хохлома, вот иконопись, а вот покаянное или иное визуальное искусство.Публика, точнее, та ее часть, которая вообще чего-то ждет от искусства, кроме новых вернисажей и встреч с друзьями, хотела бы, пожалуй, большей индивидуальности от художников, яркости, внесистемности. Она высказывает здесь пожелание искусства менее грамотного, диэтического, да, более эмоционального и изобразительного, менее рафинированно-рассудочного и менее демонстративно страдающего от всего на свете, не только от политики, но в первую очередь от того идейного тупика, в который оно себя само и загнало. Все представленное добротно, культурно, умно, тонко, даже, возможно, искренно, и при этом– к глубокому сожалению, скучно. Прилично и скучно!
Надоело, надоело нытье, надоела сухая умственность, разнообразная корректность, надоел английский и надоел псевдо-русский, надоели псевдо-романтики, «знающие расписание поездов» (так говорили еще в начале 20 в.), а ныне знающие как удержаться на плаву в теплой ванночке под названием «обыкновенный совриск».
Художникам желаем улучшения настроения в связи с приближающимся летом, а «Третьему месту» новых столь же хорошо сделанных экспозиций.